Вчера был очень насыщенный день. Одним из его событий стало закрытие проекта «Перспектива». Но, пожалуй, я хочу написать сейчас не о самом проекте. Меня снова сильно задела встреча с детьми, которые оказались в непростых жизненных обстоятельствах. С детьми, про которых взрослые часто говорят: «сложный», «трудный», «хулиган», «девиантный».
Я много лет работаю с людьми и всё больше убеждаюсь в том, насколько опасно иногда бывает остановиться только на этом описании. Потому что за поведением всегда остаётся человек. Ребёнок может нарушать правила, грубить, конфликтовать, не слышать взрослых, делать то, что совершенно справедливо вызывает у окружающих раздражение или тревогу. Но при этом он продолжает оставаться ребёнком. У него есть свои чувства, интересы, желания, страхи, способы справляться с происходящим.
И иногда, когда меняется отношение окружающих, вдруг становится видно то, чего раньше почти никто не замечал. Творчество. Любопытство. Способность увлекаться. Интерес к жизни. Желание быть значимым для другого человека. Вчера я снова увидел это очень ясно. И в очередной раз поймал себя на мысли: мне гораздо интереснее не только то, что ребёнок делает, но и то, что происходит с ним в тот момент, когда он это делает. Не для того, чтобы оправдать его поступок. И не для того, чтобы отменить границы. А чтобы понять человека.
Наверное, именно поэтому мне особенно трудно, когда ребёнка начинают обсуждать исключительно через его проступки. Взрослые говорят: «Он опять нахулиганил», «Он не умеет себя вести», «С ним невозможно», «Что с ним делать?» И всё это может быть правдой. Но в какой-то момент мне хочется остановить этот разговор и спросить: а что происходило с ним самим? Что он чувствовал? Что пытался выразить? Чего не смог сказать словами? И кто в этот момент был рядом с ним?
Потому что ребёнок может оказаться в очень странном положении. Взрослые вокруг него могут активно обсуждать его — родители, учителя, специалисты. Все вроде бы говорят о нём и даже ради него. Но самого ребёнка в этом разговоре уже нет. Он остаётся один на один со своей злостью, стыдом, обидой, страхом или растерянностью.
И именно эта мысль в последнее время особенно сильно отзывается во мне, когда я думаю о своём сыне. Мне очень хочется, чтобы, когда с ним происходит что-то сложное, не оставался один внутри своих переживаний. Даже если он неправ. Даже если он сделал то, что нельзя. Даже если мне самому хочется сначала отреагировать раздражением. Мне важно, чтобы за моей реакцией на его поступок оставалось место для него самого. Чтобы он мог знать: «Папа может быть недоволен тем, что я сделал, но я сам от этого не становлюсь плохим». Наверное, это одна из вещей, которую я особенно хочу дать своему ребёнку.
И, возможно, я так остро это чувствую ещё и потому, что сам когда-то переживал что-то похожее. Когда взрослые обсуждают тебя, оценивают твои поступки, решают, что с тобой происходит, а ты остаёшься со своими чувствами где-то внутри — без возможности быть услышанным. Мне кажется, это переживание может оставаться с человеком надолго. Поэтому сейчас, когда я вижу подобные ситуации уже как психолог, я не могу смотреть на них только профессионально. Во мне одновременно есть специалист, который пытается понять происходящее, и просто человек, которому небезразлично, что чувствует ребёнок. И есть отец.
Наверное, именно это сочетание и заставляет меня снова и снова возвращаться к одному простому вопросу: можно ли одновременно удерживать границу и оставаться рядом с человеком? Мне кажется, можно. Можно сказать ребёнку: «Так поступать нельзя». И одновременно сказать: «Я хочу понять, что с тобой произошло». Можно не соглашаться с его поведением — и не отвергать его самого. Можно требовать ответственности — и при этом помогать пережить чувства, которые стоят за поступком.
Для меня это вообще одна из самых важных вещей в работе с детьми: не пытаться слишком быстро отделить «хорошего ребёнка» от «плохого поведения». Потому что ребёнок не равен своему поступку. И взрослый рядом с ним нужен не только для того, чтобы остановить. Иногда он нужен ещё и для того, чтобы помочь ребёнку остаться в контакте с собой и с другими людьми тогда, когда самому ему это особенно трудно.
Вчера мне вручили грамоту за инициативы. Мне было приятно её получить. Но, возвращаясь домой и думая о прошедшем дне, я почему-то больше думал не о грамоте. Я думал о детях. И о своём сыне. О том, что, наверное, одна из самых больших задач взрослого — не просто научить ребёнка правильно себя вести. А помочь ему однажды самому научиться понимать: что со мной происходит, что я чувствую, что я делаю и как мои действия влияют на другого человека. Мне кажется, именно из этого постепенно и рождается ответственность. Не из страха быть плохим. А из способности замечать себя и другого.
И, может быть, поэтому сегодня мне хочется оставить не совет, а вопрос: когда в следующий раз мы увидим «трудное поведение» ребёнка — сможем ли мы на несколько секунд увидеть за ним самого ребёнка?
Утром я приехал на закрытие проекта «Перспектива». Мне вручили грамоту и поблагодарили за участие и инициативу. Было приятно. В такие моменты ты на несколько минут оказываешься в пространстве, где всё довольно понятно: есть работа, есть вклад, есть результат, есть благодарность. А вечером я уже сам шёл вместе со своим сыном в полицию. И этот контраст за один день оказался для меня очень важным.
Утром я был психологом, человеком, который много лет работает с детьми и взрослыми, в том числе с теми, кто оказался в непростых жизненных обстоятельствах. Вечером я был просто папой. Папой ребёнка, который оказался в ситуации, где нужно было разбираться с его поступком, с последствиями, с тем, что произошло. И, наверное, именно тогда профессиональные мысли перестают быть просто профессиональными. Потому что когда речь идёт о чужом ребёнке, иногда проще сохранять спокойствие, видеть контекст, задаваться вопросом о его чувствах и переживаниях. А когда перед тобой собственный ребёнок — всё гораздо сложнее. Там есть тревога, злость, растерянность, желание защитить. И одновременно необходимость не снять с ребёнка ответственность за то, что он сделал.
И вот здесь для меня снова возникает тот самый вопрос, который я часто задаю себе как психолог: можно ли одновременно удерживать границу и оставаться рядом с ребёнком? Мне кажется, это один из самых сложных вопросов для любого взрослого. Потому что мы очень быстро начинаем видеть прежде всего поступок. Он нахулиганил. Нарушил правило. Сделал что-то недопустимое. И это действительно может быть важно. Но ребёнок не равен своему поступку. За поведением всё равно остаётся человек. Ребёнок со своими чувствами, интересами, страхами, обидой, растерянностью, желанием быть услышанным и иногда — просто с отсутствием другого способа справиться с тем, что происходит.
Вчера утром я снова увидел это на встрече с детьми, оказавшимися в непростых жизненных обстоятельствах. Дети, которых легко описать как «сложных», «трудных», «девиантных». Но стоит посмотреть чуть внимательнее — и начинают проявляться совсем другие стороны. Творчество. Любопытство. Интерес. Способность увлекаться. Желание жить, пробовать, общаться, быть замеченным.
И я всё больше думаю о том, что наша задача как взрослых — не выбирать между границами и пониманием. Нам нужны и то, и другое. Ребёнку можно сказать: «Так нельзя». И одновременно: «Я хочу понять, что с тобой произошло». Можно не соглашаться с поступком — и не отвергать самого ребёнка. Можно требовать ответственности — и при этом оставаться рядом с его чувствами.
Наверное, особенно остро я почувствовал это вечером, когда шёл в полицию вместе с собственным сыном. Мне очень хотелось, чтобы он в этот момент не остался один. Не один со своим страхом. Не один со стыдом. Не один с ощущением, что теперь взрослые будут только обсуждать его поступок и решать, что с ним делать. Потому что взрослые очень легко начинают говорить о ребёнке. «Что он сделал?» «Почему он так поступил?» «Что теперь с ним делать?» И вроде бы все говорят о нём. Но самого ребёнка в этом разговоре может уже не быть. Он оказывается где-то рядом со своими переживаниями — один.
Наверное, для меня это особенно чувствительно ещё и потому, что я сам когда-то знал это ощущение. Когда взрослые обсуждают тебя, оценивают твои поступки, решают, что с тобой происходит, а ты остаёшься один со своими чувствами. И, возможно, именно поэтому мне так важно, чтобы у моего сына был другой опыт. Чтобы он мог услышать от меня: «Я могу быть недоволен тем, что ты сделал. Но ты сам от этого не становишься плохим». Для меня это не означает оправдывать ребёнка. Наоборот. Ответственность становится возможной тогда, когда ребёнку не нужно защищаться от ощущения, что вместе с его поступком отвергают и его самого.
И, наверное, в этом для меня вчерашний день оказался очень цельным, хотя внешне в нём было два совершенно разных события. Утром мне вручали грамоту за участие в помощи детям. А вечером я сам оказался рядом со своим ребёнком в непростой ситуации. И вдруг стало особенно очевидно: все те профессиональные принципы, о которых мы говорим, однажды приходят домой и становятся отношениями с собственным ребёнком. Там уже невозможно спрятаться за красивыми словами. Там ты сам проверяешь, способен ли оставаться взрослым, когда тебе тревожно, когда ты злишься, когда тебе страшно за ребёнка и когда одновременно нужно помочь ему встретиться с последствиями своих действий.
Наверное, я хочу научиться именно этому. Не быть идеальным отцом. Не всегда правильно реагировать. А уметь возвращаться к ребёнку. Сохранять границу, когда она необходима. И не терять самого человека за этой границей. Потому что однажды, когда ребёнок станет взрослым, он, скорее всего, не будет помнить все наши объяснения о правильном поведении. Но, возможно, будет помнить другое: был ли рядом взрослый, с которым можно было пережить трудный момент и не остаться в нём одному.
В следующий раз, когда ребёнок сделал что-то, что нас сильно злит или пугает, стоит попробовать заметить не только его поступок. А ещё самого ребёнка. Что с ним происходит сейчас? Что он чувствует? Что происходит между ним и окружающими? И можем ли мы одновременно сказать ему «так нельзя» — и остаться рядом?
Мне кажется, именно контраст вчерашнего дня и сделал это переживание для меня особенно ясным. Утром я получил благодарность за профессиональную деятельность. Вечером мне пришлось самому столкнуться с ситуацией, в которой никакая профессиональная роль не освобождает от собственных человеческих чувств. И, пожалуй, это хороший урок. Психологическая работа — не про то, чтобы знать правильные слова. Она ещё и про способность замечать человека там, где его особенно легко потерять за поступком, диагнозом, нарушением или ярлыком. И вчера мне пришлось вспомнить об этом уже не как психологу.